сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.5-11. - Текст: непосредственный
«…Музыка теперь стала другой. Она не была весёлой, но и суровой она больше не была. За окном было совершенно темно. И казалось, что не Олегов папа, а сами они сейчас в сказке. Олег как наяву видел историю про мальчика, у которого папы скоро не станет и мальчика накроет чёрное горе. Но жизнь будет идти и идти, и надо будет обнимать маму и говорить ей: «Смотри, жизнь идёт». Будет много-много горестей, но иногда их всё же будет разгонять свежий ветер и приносить облегчение… Всё чаще и чаще. Мальчик, которым теперь был Олег, почти смирился с потерей. По лицу у него текли слёзы – и, когда он понял это, сразу побежал умываться…
Все ушли, и Олег остался в квартире один. Ему стало страшно, что он снова станет тем мальчиком, в которого его превращала музыка. Острая жалость к отцу вдруг охватила его. Он вдруг осознал, как сильно любит отца, и от этого сделалось страшно. И он стал прыгать по кухне и хлопать в ладоши над головой – есть такое физкультурное упражнение.

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.12-18. - Текст: непосредственный.
«В этот день мы поехали в дальнюю заброшенную деревню, которая называлась Севриково. Говорят, люди там уже не живут, остались одни ведьмы. Мне хотелось увидеть ведьму – какая она? Наверное, на ней халат с выцветшими цветочками, как у бабушки, а на носу бородавка. И губы тонкие, как у меня… Мне хотелось увидеть ведьму. И было совсем не страшно. Мы ведь на велосипедах, а ведьмы не ездят на велосипедах. И рядом сёстры. Знаете, какая у меня старшая сестра? Она ведьме может бойкот объявить. Нет ничего хуже бойкота. Ни одна ведьма не выживет…
Мы оседлали велосипеды, сестры — своих птиц, я — улитку. И

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.19-25. - Текст: непосредственный.
«В дверях дед. Отшатнулась. Страшно! Что с ним?!
На коляске. Протискивался в кухонный проем. Ног нет, обеих теперь. Волос нет.
Голова в плечи вжата. И глаза… Белые… Почему мне никто не сказал?!
— Внучка, ты где? — он улыбался. Новой улыбкой, как у дедулей, которые у подъезда на лавке голубей кормят. Молчу. Так не может быть…
— Я не вижу тебя!
Дед в метре от меня. Он правда… не видит… Бабушка приобняла меня за плечи и
подвела к деду. Во рту сухо. Мутно, мокро в глазах.
— Тут…— Сглотнула слезы. — Дед, я тут. — Обняла его. Неловко. И странно — раньше тянулась вверх, чтоб обнять. Теперь надо нагнуться.

Долго его избегала. Хотелось видеть деда прежним — плечистым, сильным. Как-то
он заехал в мою комнату. Я рисовала на полу. Окликнул меня. Промолчала, замерла. Меня нет. Дед неуклюже развернулся, цепляя дверной проем колесами, уехал.
Неприятно видеть, как он трогает стены, чтобы найти вход, как щупает стол в
поисках кружки с чаем, как неряшливо заправлена рубашка в свисающие с коляски
пустые брючины. Я злилась. На деда, что он теперь такой. На себя, что ничего не могу поделать. И на маму с бабушкой. Почему мне никто не сказал?

…Как-то дед взял с полки книгу. Закурил. Вынул из кармана увеличительное стекло -ослеп, но по-прежнему носил его с собой.
— Давай сюда. Я же теперь читать умею.
Прочла название книги, исковеркала конечно. Дед не перебивал. Подал другую. Он
вытягивал книгу за книгой, чтобы я читала то, что на обложке. Каждый день мы читали названия книг. Дед рассказывал, о чем там написано. Некоторые он откладывал в сторону.
— Эту сама прочтешь. Она того стоит…

Теперь на дачу в выходные вместе — я, бабушка и дед. А после — на море. Дед
сидел у самого берега, чтоб вода на культи попадала. Холоднющая вода, а он все сидит. Я доставала из водорослей мелкий янтарь, складывала ему на ладонь, как он мне - очищенные семечки. Бабушка рядом, напевала знакомое.

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.26-32. - Текст: непосредственный.
«Вера Андреевна, учитель истории, сразу сказала, что с новенькой будут проблемы.
Остальные согласно закивали. Неприятная девочка, отталкивающая. И вроде бы ничего особенного в ней нет – спокойная, внимательная, ну, да, не красавица с этим своим невыразительным сонным личиком и жидкими, будто всегда немытыми, волосами до плеч, но не всем же блистать. Девятому «Б» и Чибисовой достаточно, ещё одна принцесса – явный перебор. А эта - обыкновенная, даже была бы симпатичной, если б не вечно сгорбленная спина и взгляд исподлобья: слишком пристальный, въедливый, проникающий. От такого становится не по себе.
- Больно дерзкая, – сказала математичка Юлия Семёновна. А Вера Андреевна подхватила: - Вот именно, и ведь замечание не сделаешь, потому что молчит. Только смотрит. Уставится и видно, что смеётся про себя, я объясняю, а она на каждое слово вот так, ужасно нервирует. И хоть бы раз моргнула!
 Математичка поджала губы: 
- Издевательское молчание.

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.33-38. - Текст: непосредственный.
«Я остаюсь один под белым фонарем.
Я дергаю дверь. Снаружи она запирается на простой засов, я даже вижу его в щель,
но щель эта слишком узкая: пальцы не пролезут, а поддеть нечем, даже лезвия не пройдут.
Лезвия у меня зубастые спереди, с удлиненным хвостом. У Борьки, Гришки и их
корешей — острые клинки, закругленные с обоих концов. Я прихожу на каток
проветриться с плеером в ушах, перекидной, крюк-выкрюк, пистолетик — как-никак до
второго класса занимался, тело что-то помнит. Они — побегать с клюшками, потолкаться
у ворот. И почему-то мой плеер и мои перекидные — это глубокое оскорбление льда, по
которому они гоняют шайбу.
— Ты чего как девчонка?
Я и для мальчишки оказался тяжел и неуклюж, за что меня из фигурки и поперли.
Но мне нравилось, и сейчас нравится.
— У тебя там под курткой платье со стразами?
У меня под курткой свитер, как у всех.
— Федька-фигуристка!
…Стыдно. Стыдно своего бессилия. Стыдно своего унижения.
…У коробки стоит смурной мужик в перепачканной куртке, в одной руке у него —
аккумулятор, в другой — ящик с инструментами.
Я молчу. В носоглотке у меня Антарктида, связки смерзлись, как электролит в его
аккумуляторе.
— Эй, парень, это у тебя телефон верещит? … Язык, что ль, проглотил?
И тут он видит засов. И поддевает его ногой. Тот с лязгом откидывается.
Я лечу наружу, проваливаюсь лезвиями снег, сломя голову бросаюсь к сумке, там
три пропущенных от мамы и два от Катьки …
— А позвать не дано? — спрашивает мужик, пристраивая аккумулятор на лавку. Я
шмыгаю носом и пыхчу. — Трусом и слабаком показаться боишься? Молчать и терпеть —

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.39-45. - Текст: непосредственный.
«Папа считает, что у мамы врождённая способность к мимикрии: она может менять внешний вид и поведение в зависимости от требуемых обстоятельств. Например, если надо для работы, она запросто наденет чакан – национальное таджикское платье – и будет есть плов руками. Мама же про себя говорит, что она – человек мира.
Хорошо ей. Я вот тоже – человек мира, только своего собственного. Мне хорошо с самим
собой. Правда, в баскетбольной команде мне тоже очень круто. Баскетбол я обожаю. Я – первый номер, «мозг» команды. А вот с мозгами в плане языков у меня не очень. Английский тяну кое-как, а таджикский… Было пару уроков с репетитором перед переездом… и на этом всё. Тут в принципе многие понимают русский и говорят на нём, так что без знания таджикского я не страдаю. Бывают трудные случаи, конечно. Обычно как раз с водителями такси. Но я даже здороваюсь со всеми по-русски. Из принципа. Таджикский мне не нужен.

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.46-52. - Текст: непосредственный.
«Бабса так часто вспоминала эту синюю чашку, что я поверил: если она к ней вернётся, Ба
снова почувствует в себе большую силу. Ведь чашка всю жизнь её выручала, неужели на этот раз подведёт?
…Она взяла кувшин «Аквафора» и налила в чашку воду.
– А чего проверять, прабабушке Дэна-то не помогло, – с сомнением сказал Игорян.
– Ну ей не помогло, потому что она у чашки ничего не просила. Хотя у тебя, – Лильча
поправила волосы, – наверное, тоже не выйдет. А Дэн с Равом могут попробовать.
Она взяла чашку и закрыла глаза, как будто представляла то, что загадывала. Я перевёл
взгляд на Игоряна. Он зачарованно смотрел, как Лильча пьёт. Похоже, у него и правда ничего не получится.

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.53-58. - Текст: непосредственный.
«Ба, а ты помнишь? Я сижу у кровати, и по занавескам идут блики — машины с
улицы фарами светят? И имена в книге сложные, иностранные, я запинаюсь, смеюсь, ты
тоже смеёшься, кашляешь так, что под тобой трясётся подушка, а на моём мобильном три
пропущенных, но пусть ждут, отвечу позже. И мы гадаем, кто убийца. А на последнюю страницу не заглядываем. И спустя пару глав мой голос начинает дрожать, а ты уже посапываешь во сне. И сигналит сердитым воплем чайки, отходя от остановки, последний дачный автобус. Ба, ты же помнишь, ты…

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.59-66. - Текст: непосредственный.
«На остановке меня встречал … Никифоров.
На его темной бороде сидели снежинки. На его шее висел мой старый длинный клетчатый шарф.
– Кир, ничего, что я в твоём? – смущенно спросил Никифоров, – шарф на работе
забыл, а этот вывалился мне в руки, когда я в шкаф полез.
– Не, – ответил я. Этот шарф я носил в начальной школе и вообще забыл о его
существовании.
– Мама Родиона укладывает, я решил сам тебя встретить. Как спектакль?
Понравился?
– Я бы сам дошел, – выдохнул я куда-то в горловину куртки.
Никифоров вдруг снял шарф.
– А давай мы вместе им укутаемся? Как раньше, помнишь?
Я вспомнил это слово – «укутаемся». Такое уютное и тихое слово, которое я не
слышал очень давно. Через это слово я почувствовал, как улыбался Никифоров. По-

сборник рассказов. Вып 15. - Москва: Волчок, 2025.- С.67-75. - Текст: непосредственный.
«Даня сразу принялся учить меня ивриту. Он сказал, что мяч – это кадур, нога – регель, и значит, футбол будет кадур-регель, хотя я не в футбол играл. Потом он сказал, что школа – бейт-сэфер и что я наверняка пойду в его школу, и начал мне рассказывать про неё. Он сыпал словами на русском и иврите, тут же переводил, и обещал, что я тоже так научусь. Я устал от него уже через пять минут. Чтобы заткнуть, попытался сунуть ему мяч, но он отказался играть и пошел к скамейке, где сидели мамы. Пришлось оставить мяч хозяину и идти за ним.
На скамейке всё стало хуже. Втроём они принялись убеждать меня, что я скоро
привыкну на новом месте, заведу друзей, выучу язык. Я разозлился. Я что, кому-нибудь
жаловался? Я вообще молчал! Хотел уйти домой под каким-нибудь